Из швейцарской идиллической лечебницы для нервнобольных возвращается князь Мышкин. К своим дальним родственникам, в Петербург. Поезд, узел потрепанных вещей, три рубля в кармане. Помимо своей воли (той самой абсолютной свободы воли, которую у своих героев отнимает автор), князь вместо материальных благ и какого-либо здравого смысла наделяется Достоевским достоинствами совсем другого калибра.

Наивностью восходящей до безумия, чистотой взгляда, способностью сострадать каждому, каж-до-му, без разбора на добрых и злых. Иными словами Христос. Так Достоевский, кстати, его в своих заметках и называет — князь-Христос.

Не успев доехать до столицы в разгар 1860-х годов, Мышкин сразу же попадает в бурный поток большого любовного скандала с Настасьей Филлиповной на первых ролях (теневое ЭГО главного героя). И вот Он здесь — чтобы разгадать каждого. В первую очередь её, Великую Любовницу. Потом всех остальных, с кем сталкивают его петербургские круги и салоны — генералов, секретарей, разбалованных наследников.

Грязь, сплетни, скабрезные скандалы в водовороте взгляда Идиота фильтруются до чистейшей воды. И в ее отражении князь Мышкин находит глубоко духовное объяснение реальности. Добираясь до самой сути. Пока все остальные герои копошатся в мутной, задымленной прихожей.

Такое разделение на свет и тьму в романе — это в каком-то смысле и духовный путь самого Достоевского. Свет, тень, свет, мрак. Так автор разделяется в самом себе на сотни Сил, чтобы испытать сердце огнем и отделить все самое чистое, нетронутое. Золото. Это семя — ничтожно маленькое семя самого Достоевского — заворачивается в обертку Мышкина. А вся грязь, демонические мысли и жажда крови автора, бурлят в котле многочисленных героев и любовных линий.

Пока сцены сгущаются, а герои сталкиваются лбами чтобы (как это часто бывает у Д.) испытать в конфликте свои философские системы, в князе Мышкине начинают вскрываться глубокие внутренние противоречия. Та самая человечина. Противоположные течения души, которые не могут примириться ни под каким началом.

А значит, весь эксперимент писателя летит в тартарары. И никого нового Христа быть не может. И чистое сердце агнца парализовано жестокостью новой российской реальности.